Мод Жульен: «Мать просто швырнула меня в воду»

Мод Жульен: «Мать просто швырнула меня в воду»
Мод Жульен: «Мать просто швырнула меня в воду»

В 1960 году француз Луи Дидье купил дом неподалеку от Лилля и удалился туда с женой, чтобы осуществить проект своей жизни — вырастить из маленькой дочери Мод сверхчеловека.

Мод ждали жесткая дисциплина, испытания силы воли, голод, отсутствие малейшего тепла и сочувствия со стороны родителей. Проявив поразительную стойкость и волю к жизни, Мод Жульен выросла, стала психотерапевтом и нашла силы публично поделиться своим опытом. Публикуем фрагменты из ее книги «Рассказ дочери», которая выходит в издательстве «Эксмо».

«Отец вновь повторяет, что все, что он делает, он делает ради меня. Что он посвящает мне всю свою жизнь, чтобы обучать, формировать, лепить из меня то высшее существо, которым мне суждено стать…

Я знаю, что обязана показать себя достойной тех задач, которые он поставит передо мной позже. Но боюсь, что не смогу соответствовать его требованиям. Я чувствую себя слишком слабой, слишком неуклюжей, слишком глупой. И я так боюсь его! Даже его грузного тела, большой головы, длинных худых рук и стальных глаз. Я в таком страхе, что у меня подкашиваются ноги, когда я приближаюсь к нему.

Еще страшнее мне от того, что я в одиночестве противостою этому великану. От матери ни утешения, ни защиты ждать не приходится. «Мсье Дидье» для нее — полубог. Она обожает и ненавидит его, но никогда не осмелится противоречить. У меня нет иного выбора, кроме как закрыть глаза и, трясясь от страха, укрыться под крылом моего создателя.

Отец порой говорит мне, что я не должна покидать этот дом никогда, даже после того, как он умрет

Мой отец убежден, что разум способен достичь чего угодно. Абсолютно всего: он может победить любую опасность и преодолеть любое препятствие. Но чтобы сделать это, требуется долгая, деятельная подготовка вдали от скверны этого нечистого мира. Он всегда говорит: «Человек по сути своей зол, мир по сути своей опасен. На земле полным-полно слабых, трусливых людишек, которых подталкивают к предательству их слабости и трусость».

Отец разочарован миром; его часто предавали. «Ты не знаешь, как тебе повезло быть избавленной от осквернения другими людьми», — говорит он мне. Вот для чего нужен этот дом — чтобы держать на расстоянии миазмы внешнего мира. Отец порой говорит мне, что я не должна покидать этот дом никогда, даже после того, как он умрет.

Его память будет и дальше жить в этом доме, и если я стану о нем заботиться, то буду в безопасности. А иногда заявляет, что потом я смогу делать все, что захочу, смогу стать президентом Франции, повелительницей мира. Но когда я покину этот дом, то сделаю это не для того, чтобы жить бесцельной жизнью «госпожи Никто». Я покину его, чтобы завоевать мир и «достичь величия».


***


«Мать считает меня изворотливой тварью, бездонным колодцем дурной воли. Я явно нарочно разбрызгиваю по бумаге чернила, и так же нарочно я отколола кусочек у стеклянной столешницы большого обеденного стола. Я нарочно оступаюсь или сдираю кожу, когда выпалываю в саду сорняки. Падаю и получаю царапины тоже нарочно. Я «обманщица» и «притворщица». Я всегда стараюсь привлечь к себе внимание.

В то же время, когда начались уроки чтения и письма, я училась ездить на велосипеде. У меня был детский велосипед с тренировочными колесиками у заднего колеса.

— Теперь мы их снимем, — сказала однажды мать. Отец стоял позади нас, молча наблюдая эту сцену. Мать заставила меня сесть на вдруг ставший неустойчивым велосипед, крепко взялась за меня обеими руками и — вж-ж-жж — сильно толкнула вперед по наклонной подъездной дорожке.

Упав, я разодрала ногу о гравий и разразилась слезами боли и унижения. Но, когда я увидела эти два бесстрастных лица, наблюдавшие за мной, рыдания прекратились сами собой. Не говоря ни слова, мать снова усадила меня на велосипед и толкала меня столько раз, сколько потребовалось, чтобы я научилась самостоятельно держать равновесие.

Значит, можно провалить экзамены — и все равно не быть ходячим разочарованием

Ссадины мои лечили на месте: мать крепко держала мое колено, а отец лил медицинский спирт прямо на ноющие раны. Плакать и стонать было запрещено. Мне приходилось «скрипеть зубами».

Так же я училась плавать. Разумеется, о том, чтобы ходить в местный плавательный бассейн, не было и речи. Летом, когда мне исполнилось четыре года, отец построил бассейн «специально для меня», в конце сада. Нет, не красивый бассейн с голубой водой. Это была довольно длинная узкая полоса воды, стиснутая с обеих сторон бетонными стенками. Вода там была темной, ледяной, и дна я не видела.

Как и в случае с велосипедом, мой первый урок был незатейливым и быстрым: мать просто швырнула меня в воду. Я забилась, заорала и нахлебалась воды. Как раз когда я уже готова была камнем пойти ко дну, она нырнула и выловила меня. И все повторилось заново. Я снова завопила, заплакала и захлебнулась. Мать снова меня вытащила.

— Ты будешь наказана за это дурацкое нытье, — сказала она, прежде чем бесцеремонно бросить меня обратно в воду. Мое тело пыталось удержаться на воде, в то время как мой дух с каждым разом сворачивался внутри меня в чуть более тугой клубок.

— Сильный человек не плачет, — утверждал отец, наблюдая за этим представлением с расстояния, стоя так, чтобы не долетали брызги. — Тебе нужно научиться плавать. Это жизненно необходимо на случай, если ты упадешь с моста или тебе придется спасаться бегством.

Я постепенно научилась держать голову над водой. А со временем даже стала хорошей пловчихой. Но я ненавижу воду, так же как ненавижу этот бассейн, где мне по-прежнему приходится тренироваться».


***


(10 лет спустя)

«Однажды утром, спускаясь на первый этаж, я замечаю в почтовом ящике конверт и едва не падаю, видя на нем свое имя, выведенное красивым почерком. Никто никогда не писал мне. Мои руки трясутся от возбуждения.

Я вижу на обороте письма, что оно от Мари-Ноэль, с которой я познакомилась во время экзаменов, — девушки, полной радости и энергии, и притом красавицы. Ее роскошные черные волосы стянуты на затылке в «конский хвост».

— Слушай, мы могли бы переписываться, — сказала она тогда. — Дашь мне свой адрес?

Я лихорадочно вскрываю конверт и разворачиваю два полных листа, покрытые с обеих сторон строчками синих чернил, с цветочками, нарисованными на полях.

Мари-Ноэль рассказывает мне, что провалила свои экзамены, но это не важно, у нее все равно замечательное лето. Значит, можно провалить экзамены — и все равно не быть ходячим разочарованием.

Помню, она говорила мне, что вышла замуж в семнадцать, но теперь сообщает, что рассорилась с мужем. Она познакомилась с другим парнем, и они целовались.

Потом Мари-Ноэль рассказывает мне о своих каникулах, о «маме» и «папе» и о том, как она рада с ними увидеться, потому что ей так много нужно им рассказать. Она надеется, что я напишу ей и что мы снова встретимся. Если я захочу приехать повидаться с ней, ее родители будут рады принять меня, и я могу остановиться в их летнем домике.

Я вне себя от радости: она меня помнит! Ее счастье и энергия заразительны. А письмо наполняет меня надеждой. Оказывается, что после проваленных экзаменов жизнь продолжается, что любовь не кончается, что есть родители, которые продолжают разговаривать со своими дочерьми.

О чем я могла бы написать ей? Мне нечего ей рассказать… А потом я думаю: нет, есть! Я могу рассказывать ей о книгах, которые читаю, о саде и о Питу, который только недавно умер, прожив хорошую долгую жизнь. Я могу рассказать ей, как в последние недели он превратился в «хромую утку» и как я с любовью смотрела на его ковыляющую походку.

Я осознаю, что мне, даже отрезанной от мира, есть что сказать, что жизнь продолжается повсюду.

Я смотрю прямо в отцовские глаза. О поддержании визуального контакта я знаю все — даже больше, чем он сам, потому что это он отводит глаза

Мысленно я пишу ей письмо на нескольких страницах; у меня нет любимого, но я влюблена в жизнь, в природу, в только что вылупившихся голубят… Я прошу у матери красивую бумагу и марки. Она требует вначале дать ей прочесть письмо Мари-Ноэль и едва не задыхается от возмущения:

— Ты побывала снаружи всего раз — и уже спуталась с проститутками! Девица, которая выходит замуж в семнадцать, — это проститутка! И она целовалась с другим парнем!

— Но она же разводится…

Мать конфискует письмо и строго-настрого запрещает мне контактировать с «этой грязной шлюхой». Я в унынии. Что теперь делать? Я расхаживаю по своей клетке и со всех сторон бьюсь о решетки. Я одновременно раздражена и обижена пафосными речами, которые произносит мать за столом.

— Мы хотели создать из тебя идеального человека, — говорит она, — и вот что мы получили. Ты — ходячее разочарование.

Отец выбирает этот самый момент, чтобы подвергнуть меня одному из своих безумных упражнений: перерезает горло курице и требует, чтобы я пила ее кровь.

— Это полезно для мозга.

Нет, это уже слишком. Он что, не понимает, что мне больше нечего терять? Что он имеет дело с камикадзе? Нет, не понимает. Он настаивает, выговаривает, угрожает… Когда он начинает орать тем самым басом, от которого у меня в детстве стыла кровь в жилах, я взрываюсь:

— Я сказала — нет! Я не стану пить куриную кровь, ни сегодня, ни в любой другой день. И, кстати, я не стану присматривать за твоей гробницей. Ни за что! И если придется, залью ее цементом, чтобы никто не мог из нее вернуться. О том, как приготовить цемент, я знаю все — благодаря тебе!

Я смотрю прямо в отцовские глаза, выдерживая его взгляд. О поддержании визуального контакта я тоже знаю все — кажется, даже больше, чем он сам, потому что это он отводит глаза. Я на грани обморока, но я это сделала».

Похожие статьи
Комментарии - Всего 0
Loading...
Оставить комментарий


Книги
х